Автору, обратившему свой исследовательский интерес к петровской эпохе, предстоит столкнуться с некоторыми трудноразрешимыми проблемами. Будем откровенны с читателем, про Петра I уже столько сказано-пересказано, писано-исписано, что трудно найти тему, связанную с его деятельностью и способную ещё вызвать интерес у сведущего взыскательного читателя. Подробнее об историографических проблемах петровской эпохи говорилось во вступлении. Действительно, все перипетии его бурного царствования, в том числе и тема Петра-западника, порядком поистрёпана историками и литераторами. Все возможные взгляды многократно изложены в различных интерпретациях, в редакции разных исторических школ и течений. Претензии на некую новизну на проверку оказываются более-менее оригинальной литературно-художественной обработкой уже известных идей и взглядов на роль Петра в истории Отечества. Что остаётся на долю современного петроведа. Богатая и разнообразная историография не оставляет ему выбора, кроме как заявить о своей солидарности с тем или иным исследователем, подтвердить уже известную позицию своими изысками.

За глубокими историческими выводами, фундаментальными оценками пусть читатель обращается к классикам российской исторической науки - к С. Соловьёву, В. Ключевскому. В наше же время на долю исследователя остаётся незавидная роль историко-документального статиста. Многажды переписывать набело историю овествование, насыщая её неизвестными доселе фактами - вот его удел. На научно-бюрократическом языке это звучит несколько таинственно и величественно - вводить в исторический оборот ранее неизвестный фактологический материал.

Нельзя же считать действительно новым словом в историографии петровской эпохи ту агрессивную оголтелость, с которой обрушиваются на беззащитного Петра некоторые современные писатели. От этих работ попахивает недостойной для научного издания клеветой, сальными анекдотами бульварного пошиба. В них собраны слухи, сплетни, накопленные за триста лет со времён Петра, слишком смелые домыслы и откровенные враки. Действительно, всё это представляет собой в некотором смысле новации, так как лет десять назад никакое уважающее себя издательство не позволило бы себе опускаться до печатания подобной чуши. Объектом для псевдо-исторических бульварных сочинений традиционно выступала Екатерина со своей бурной интимной жизнью, ну, может быть, неуравновешенный Павел с его несуразными и шокирующими выходками. Петра всё-таки щадили, слишком величественна была его исполинская фигура в истории Отечества. Но нет ничего вечного под луной. Нынешние, демократические - или скажем так, чересчур уж демократические подвижки, или скажем вернее, то, что у нас называют демократическими переменами, к сожалению, предоставили свободу выплёскивать на неподготовленного читателя бог знает какую ядовитую смесь из полуправды, полувымысла. Повальное критиканство по отношению к Петру последних лет вполне объяснимо. Оно является естественной реакцией на многолетнее преклонение перед его заслугами. Где-то из этой оперы сенсационные разоблачения и низвержения наших недавних идеологических кумиров и святынь. Это так похоже на нас, так близко нашей природной натуре. Наши предки лет эдак с 90 назад с тем же фанатичным рвением свергали с пьедесталов статуи царей и разрушали православные храмы. Так же как их непутёвые потомки будут убирать с центральных площадей своих кумиров - ениных, Дзержинских. В наших правилах предавать сегодня нафеме то, что только вчера почиталось как святыни. Так и с Петром. Вчера он был и создателем государства, и зачинателем военно-политического могущества России. С его именем связывали точку отсчёта качественно новой исторической эпохи -эпохи великих исторических свершений, громких бранных побед, экономического подъёма, внешнеполитического признания России. Сегодня наиболее радикально настроенные историки не только отказывают ему решительно во всём этом, но и обрушиваются с совершенно нелепыми обвинениями. Так, Андрей Буровский, книга которого полностью посвященная именно этой цели, непонятно почему разоблачает Петра в преступлениях, которых он и не думал совершать. Не оставляя камня на камне от всего, что было создано в ту эпоху, автор прошёлся огнём и мечом по всем сферам жизни молодого государства. Досталось и экономике с торговлей, и политике внешней и внутренней, и юному флоту, и государственному управлению - и всем, всем, всем. Может быть, достижения России в этих областях и были преувеличены, а если нет, пусть автора поправят специалисты. На этих же страницах хотелось подробнее остановиться на военных аспектах вышеупомянутой книги Буровского. Может быть, автор лучше осведомлён о других сферах жизни России рубежа XVII-XVIII веков, но целая глава о военном развитии и военных событиях петровской эпохи вызывает некоторое недоумение. Среди этих суждений - и чистой воды нелепости, и хронологические ошибки, и просто сущий вздор. Чего стоят, например, заявления автора: «... Некоторые на первый взгляд вполне образованные люди всерьёз убеждены, что Пётр изобрёл штык-ба-гинет и стрельбу плутонгами.. -»1. Уверяю Вас, среди «образованных людей» таковых вряд ли найдёте. Поищите среди необразованных, они всё проглотят, на них и впечатление легче произвести, и глубокомысленно перед ними порассуждать про то, откуда и как в Россию завезли багинет или байонет - как там правильнее. Изобретение штыка, этих самых, хитрых багинетов да плутонгов даже в самые махровые советские времена, когда Пётр выступал объектом особого преклонения, ему не приписывали. Даже когда мы были «впереди планеты всей» по всевозможным выплавкам, «добычи на гора», количеству центнеров с гектара и резиновых сапог на душу населения. Наши историки честно признавали, это - чужое, настолько было это очевидно. Чего греха таить, были попытки сделать Петра первооткрывателем кое-каких тактических премудростей. Приписывали, например, ему первенство в создании конной артиллерии. Здесь можно поспорить. Но про штык никогда никто подобных заявлений не делал.

Кто «пообразованнее» да поближе знаком с военной историей петровской эпохи, те знают, что багинет, предшественник штыка, появился у «потешных» солдат в конце XVII века и русская армия вовсю им пользовалась на полях сражений Северной войны. Европейскую новинку, штык, наша армия осваивала постепенно. Историки называют дату - 1708 год. Примерно к этому времени большая часть пехоты и драгун получила на вооружение штык.

Нелепостью, если не досадным недоразумением, является утверждения Буровского об авторе этих новшеств. Вот что он пишет по этому поводу: «Байонет восприняла французская армия при маршале Вобане (1701-1717 гг.) во время войны за испанское наследство и за счёт этого одержала несколько побед». Нет, чтобы писать про военные дела, надо ознакомиться хотя бы с детскими популярными книжками по истории. Знаете, в последнее время много таких издаётся, большого формата, с красочными картинками. Тогда автору было бы известно, что багинет появился во Франции около середины XVII века, некоторые историки называют определённую дату 1646 год и место - Байону, которое и дало имя изобретению. Маршалу Вобану, вернее будущему маршалу Вобану в это время было около 13 лет, он родился в 1633 году. Некоторые историки приписывают этому маршалу изобретение штыка, это верно. Но при чём здесь война за испанское наследство. Французская армия вооружилась штыком на полтора десятилетия раньше и с успехом применяла его и в Голландской войне и в войне с Аугсбургской лигой. Вскоре штык появился во всех европейских армиях. И что это за годы приводит нам автор: 1701-1717 гг. Что это - время жизни этого пресловутого Вобана? Так нет, загляните в первую попавшуюся энциклопедию и узнаете, что знаменитый маршал Людовика XIV «жил и работал» в 1633-1707 годах. Может это хронологические рамки очередной общеевропейской войны? Опять неувязка, война за испанское наследство шла в 1701-1714 годах. Ив эти годы старый маршал уже отошёл от дел, купаясь в лучах былой славы, наслаждаясь признанием своих заслуг нацией и доверием самого Людовика XIV. Может быть, автор приводит конкретные годы перевооружения французской армией штыком. Ну, тут уж явная натяжка, так как никакой серьёзный исследователь не укажет конкретные хронологические рамки принятия на вооружения того или иного вида оружия в те далёкие времена. Что говорят военные историки по поводу штыка? Французы первые придумали штык, и с 1689 года он поступает в войска. Когда же они закончили это перевооружение, точной даты никто не приводит. Зато историки заостряют внимание на интересный факт. То, что французы имели пальму первенства в вооружении, не помешало им отставать от немцев в насыщении войск штыком. Они ещё долго сохраняли в пехоте пику и полностью отказались от неё только в 1703 году, наверное, самые последние в Европе. Во всяком случае, австрийцы, пруссаки обогнали изобретателей и отказались от пики ещё в конце XVII века.

Прошу прощения за назойливость, но трудно пройти мимо явных ляпсусов автора, претендующего на историзм собственного издания. К тому же, защитим по мере наших скромных возможностей бедного Петра от подобной испепеляющей критики. Возмущённый Буровский приписывает Петру всякие нелепости и тут же разоблачает его, мол, это страшная несправедливость, Пётр лишь жалкий и коварный компилятор, присваивающий себе чужие изобретения. Например, стрельба плутонгами, о чём говорилось выше. Здесь такая же история, как со штыком-багинетом. Никогда ни сам Пётр и никто из историков не присваивал его военному гению стрельбу плутонгами или взводами. Пожалуй, Буровский первый положил начало этой теме. Знаток военной истории петровской эпохи, П.П. Епифанов, например, совсем другого мнения по этому поводу. Вот он, автор серьёзных исследований по эпохе Петра Великого, защитивший докторскую диссертацию по военной истории рубежа XVII-XVIH веков, пишет, что положение о стрельбе плутонгами прочно вошло в тактическую практику наших войск с «Краткого обыкновенного учения», появившегося в 1700 году. Пётр лично редактировал этот устав. В нём нашли отражения новейшие достижения западноевропейской тактики последнего десятилетия XVII века, в том числе - и стрельба плутонгами. Один из авторов первого устава, А.А. Вейде, проехав полЕвропы, изучив боевой опыт немцев и французов, докладывал Петру в 1698 году, что этот способ стрельбы «...употребляет-ца ныне едва что не у всех потентатов, а особливо французами, у которых и взялося»2. Вот так, уже тогда, в 1946 году, отмечали, что французы придумали эту мудрёную стрельбу. Французы, но не Пётр. Кстати, стрельба плутонгами - это немного не так, как рассказывает Буровский: «Раньше вперёд выходила одна шеренга, стреляла, уходила. Выдвигалась вторая шеренга... . Теперь же одна шеренга ложилась на землю, вторая становилась на колено, а третья стреляла стоя. Интенсивность огневого удара резко возрастала, и такая стрельба пошла заимствоваться всеми армиями. И армией Московии тоже».

Суть нововведения автор так и не уяснил. Первые петровские уставы определяли пехоте следующие виды стрельбы: стрельба шеренгами, плутонгами и залпом. При всех видах огня происходило то, о чём автор нам рассказывает. Правда, первая шеренга никогда на землю не ложилась, тут автор лишку хватил. Солдаты первой шеренги опускались на колено. Лёжа из кремнёвого мушкета выстрелить, да ещё прицельно, вряд ли получится. Так вот, разница заключалась в следующем. Ну, с шеренгами всё ясно: все становились на колено, задняя вставала, стреляла, затем поднималась и стреляла предпоследняя, вторая и первая. Залпом, как правило, стрельба велась полком всеми шеренгами разом, после чего солдаты заряжали и стреляли произвольно - так вёлся беглый огонь. Самый трудный вид стрельбы, требующий высокой профессиональной подготовки - это стрельба плутонгами. В линейном построении рота делилась на 9 плутонгов или взводов. При данной стрельбе сначала стреляли 1, 3, 5, 7, 9, затем, по порядку-2,4,6, 8 плутонги. Особая сложность состояла в том, что часто стрельба велась «наступательно» или «отступательно». Соответственно, очередной плутонг выдвигался на рубеж огня, делал залп и заряжал мушкеты, уступая очередь следующему плутонгу. В этом заключалась особенность этого вида огня, но почему-то этого Бурковский не знал.

После небольшого полемического отступления вернёмся к нашим размышлениям о судьбе петровской армии. В этом параграфе вниманию читателя будет представлен анализ военной деятельности царя в преломлении использования им опыта, накопленного и освоенного предшествующими поколениями. Задача это непростая ещё и потому, что о царе-преобразователе чаще принято рассуждать с позиций новизны, которую он привнёс в ту или иную сферу общественно-государственного устройства, в данном случае, в военное строительство. Отношение же его к предшествующим традициям в представлении обывателя нагляднее всего олицетворяет полотно известного русского художника с изображением несчастных стрельцов на фоне хмурого московского утра. Вроде бы всё ясно. Но это только - в обывательском представлении. На самом деле всё гораздо сложнее и - проще, одновременно. С одной стороны, своими помыслами Пётр был устремлён в будущее России, многое из которого в его представлении должно было создано с помощью европейцев по европейским же чертежам. С другой стороны, при всём желании нельзя оторвать Петра от земли, которая его взрастила, культуру и нравы которой он впитал с молоком матери. Всё верно, корни-то корнями, но если уж очень они царю мешали, недолго было по ним -и топором. Хмурое утро стрелецкой казни с тучами воронья над Кремлём стали своеобразным символом той противоречивой эпохи. К топору, а чаще - к палке, царь прибегал довольно запросто, устраняя преграды своей преобразовательной деятельности. Многие общественные деятели, историки и литераторы так и не простили ему излишней жестокости и насилия.

Был ли им насильно разрушен вековой общественно-политический уклад в преобразовательном запале? Были ли ниспровергнуты духовно-нравственные ценности предков? Был ли отринут накопленный поколениями самобытный опыт? Была ли, наконец, прервана преемственная цепь поколений и естественный путь постепенного развития России? Разные авторы дают на этот вопрос разные ответы. Ключевский, например, приходит к выводу, что, не смотря на откровенно враждебное отношение Петра к старой Руси, «не трогая в нём старых основ и не внося новых, он либо довершал начавшийся в нём процесс, либо переиначивал сложившееся в нём сочетание составных частей»3. То есть, он выступал верным преемником своих предшественников в деле общественного развития России, выполнял, так сказать, предначертанную ими программу. Вот вам и западник! При этом он избрал соответствующие его нетерпеливому и нетерпимому характеру методы и средства.

Да, в своих помыслах Пётр был обращен лицом к Западу. Но было ли благожелательное отношение Петра к Европе чисто прагматическим, трезвым расчётом дальновидного политика, шагом в много вариантной политической игре? Или в этом отношении превалировали, платонические, искренние чувства пылкого сердца - последствия бурной молодости, проведённой в окружении обаятельного живого Лефорта, опытного мужественного Гордона. Скорее всего, в царственной душе Петр-романтик постепенно вытеснялся Петром-прагматиком. Процесс этот ускорялся с годами по мере мужания царя, а наступало оно быстро. Этому в значительной мере способствовали и глухой ропот народа, и скрытый саботаж практически всех слоев населения проводимым реформам. Всё это было естественным сопротивлением непомерно быстрому движению вперёд. Отсюда враждебное отношение Петра к отечественной старине, которая упорной, скрытой борьбой, роптаниями, неоднократно прорывавшимися страшными мятежами и восстаниями, защищала свои ветхие устои и вековые предрассудки. Этот московский менталитет подданных остался Петру в наследство от прошлой эпохи. Именно в нём многие историки и публицисты видели зачатки самобытного здорового общественно-политического развития России. Эта самобытность проявлялась в относительно слабой центральной власти, которую русский царь вынужден был делить с другими политическими институтами: родовитым боярством, своей родней, православными иерархами, сословными представителями. Все они весьма энергично предъявляли претензии на участие в управлении государством и с трудом уступали свои привилегии крепнущему абсолютизму. Таким образом, отношение Петра Великого к Святой Руси характеризуется двойственностью. Он представлял собой плоть от плоти этой Руси и, вместе с тем, он вынужден был большую часть своей жизни преодолевать ее ожесточённое сопротивление.

В полной мере это касалось военного строительства. Процесс преобразования армии в 1 -ой четверти XVIII столетия в преломлении к использованию отечественного или заимствованного опыта в своём развитии прошёл несколько этапов. Периодизация, предложенная в настоящей работе, весьма относительна, так как вряд ли возможно определить строгие хронологические рамки, в пределах которых военное дело в России ориентировалось на Запад или обходилось «дедовским обычаем». В ходе того или иного периода строительства практиковались меры, аналоги которых без труда можно отыскать и в западноевропейском и в старомосковском военном искусстве. Но внимательный анализ за всем многообразием фактического материала позволяет определить совершенно определённые тенденции развития на том или ином временном отрезке.

В основе периодизации - деятельность Петра Великого с его грандиозными замыслами, титанической энергией, железной волей и целеустремлённостью. Его преобразования, личный вклад в строительство государства, укрепление его позиций, увеличение славы российской не могут не вызывать преклонения перед личностью Петра, признательности и гордости за наше историческое прошлое. При всех недостатках, ошибках и деформациях эпохи реформ Петра, нередко очень серьёзных, Россия при нём заметно продвинулась вперёд, сократив своё отставание от передовых стран Западной Европы.

Что там греха таить, советская историография не скрывала своих симпатий перед ним, предпочитая заострять внимание на победах и свершениях, но не на цене свершений, не на жертвах и лишениях. Ныне пишущая братия пустилась в другую крайность, обвиняя Петра во всех бедах, выставляя на первый план его предшественников - отца и брата. Включившись в эту полемику, отметим, что никто не был более строгим судьёй делу Петра, чем В.О. Ключевский. Если современные ниспровергатели ограничиваются поверхностными оценками в красочных популярных книжонках на потребу дня, то работы В.Ключевского опираются на солидную научно-изыскательскую базу. О Петре он пишет иногда беспристрастно, иногда - с откровенной неприязнью. При описании неуклюжих преобразовательских потуг московского правительства тонкая издевка и юмор подчас сменяются холодным сарказмом. И, тем не менее, смелее и решительнее, чем В.Ключевский никто не вступался за Великого реформатора. Проведённые Петром преобразования, в ряде случаев продолжавшие или завершившие начатое до него, сделали Россию неизмеримо более сильной, развитой, цивилизованной страной, ввели её в сообщество великих мировых держав, хотя до конца ликвидировать её отсталость не смогли. Сын своего времени, Петр не смог совершить более того, что совершил. Но и то, что он сделал за свою не очень-то долгую жизнь для развития экономики и государственных установлений, армии и флота, внешней политики и искусства, культуры и быта, благодарная Россия, принявшая петровское наследие, осваивала и продолжала развивать в течение почти двух столетий.

Петр Великий - фигура противоречивая, сложная. Таким создала его эпоха. От своих отца и деда унаследовал он черты характера и образ действий, мировоззрение и замыслы на будущее. В то же время он был яркой индивидуальностью во всём, и именно это позволило ему ломать устоявшиеся традиции, обычаи, привычки, обогащать старый опыт новыми идеями и деяниями, заимствовать нужное и полезное у других народов.

Очевидцы поведали потомкам, что русский царь отличался простотой в обращении, невзыскательностью, непритязательностью в быту. По натуре человек добрый, он мог обласкать не только дельного вельможу, но и плотника, кузнеца или матроса, делил с ними кров и пищу, крестил их детей. Не любил всякие официальные церемонии и тем приводил в изумление иностранных наблюдателей, особенно королев, принцесс и иных аристократов.

Однако привычка к власти, раболепие окружающих объясняют, но не оправдывают такие качества в Петре, как грубость, вседозволенность и пренебрежение к человеческому достоинству, произвол в политике и в быту. Он осознавал и не раз подчёркивал, что он - абсолютный монарх, и всё, что он делает и говорит, неподвластно людскому суду; лишь бог спросит с него за всё, и хорошее, и плохое. Петр был искренне убеждён, что всё, от него исходящее, -для блага государственного, народного. То, что он сам, не покладая рук, трудился, возводя, по своим замыслам и планам «фортецию правды» государства Российского, нельзя не видеть. Но видел ли он, что его усилия приносят благо не всем, или, по крайней мере, не всем поровну? Осознавал ли, что его преобразования обернулись сотням тысяч людей крепостной неволей, ещё большему числу людей - увеличенными налогами, поборами, принудительными мобилизациями, работами?

Примечательная черта Петра Великого как правителя, абсолютного монарха - огромный личный вклад в управление государством, его внешнеполитические, военные акции; привлечение к делам одарённых, талантливых, способных людей -администраторов, полководцев, дипломатов, организаторов различных производств, мастеров своего дела.

Первый военный опыт молодого царя оказался неудачным. Затянувшаяся русско-турецкая война требовала решительных действий. Они не заставили себя ждать, когда, наконец, Пётр почувствовал себя достаточно взрослым и взял бразды государственного правления в свои руки. Объектом для нападения была выбрана мощная турецкая крепость Азов. Расположенная в устье Дона, она запирала выход в Азовское море. Это делало её важной стратегической целью в планах московских воевод. Кроме того, Петр никогда не забывал про общенациональные цели, о преодолении искусственной политико-экономической изоляции Руси. Были предприняты два похода, ценой невероятных усилий и многочисленных жертв сломлено ожесточённое сопротивление турок. Крепость пала к ногам молодого Петра. Но выводы, сделанные из азовских походов были однозначными - армия никуда не годится. Она не отвечала требованиям современной войны. Низкую боеспособность показала как дворянская конница, так и стрелецкие, да и многие солдатские полки. Мазепа, в походах находившийся рядом с царём, так характеризовал боеспособность «царевых служилых людей»: «Г