Сотроческих лет восторженные взоры Петра были устремлены на Запад. Все его юные забавы так или иначе были навеяны рассказами о чудесной загадочной Европе, о жизни в заморских странах, полной соблазнов приключений и военных подвигов. Сонная тишина кремлёвского терема, затхлая атмосфера матушкиной половины дворца приводила в уныние неугомонного сорванца. Пострела тянуло в чисто поле, где бранная потеха в почтительном окружении московских воевод и погодков, детей окольничьих и дворни, усладой отзывалась в венценосной детской душе. Победный гром пушек, хлопанье наполненных западным бризом парусов, вой ветра в корабельных снастях будили воображение впечатлительного царевича. Ловкие, веселые, не лишенные знаний и талантов иностранцы вскоре потеснили в окружении царя представителей русской знати. Под их влиянием складывалось мировоззрение молодого Петра. Они предопределяли во многом направленность его интересов и симпатий. В обществе галантного дамского угодника, неистощимого на выдумки Лефорта, сурового, повидавшего на своём веку Гордона, в волнующей атмосфере диковинных рассказов моряков и военных, в табачном дыму задушевных бесед, за бокалом пива и чаркой рейнского незаметно пролетели отрочество и юность царя. С возмужанием, когда детские грёзы обернулись серьёзными делами, а потеха - государственными заботами, всё это оформилось в замысел военных преобразований. Прозападническая направленность первых мероприятий задуманной реформы не вызывает сомнений.

Рассуждая над истоками российского регулярного войска, вновь и вновь возвращаешься к вопросу, что же всё-таки доминировало в его становлении, отечественное или европейское начала? Некоторый опыт знакомства с историографией петровских реформ подсказывает нейтральный вариант решения этой диле-мы - незамысловатая, удобная формула. Она вполне укладывается в стандартное выражение о тесном сплаве европейского и отечественного, как источнике наших военных побед. Что это - снисходительная дружеская ирония вежливых западников, не желающих обидеть коллег-историков, патриотов-славинистов, мол, они и так все извелись со своими радениями за рассейское равноправие перед Европой? Или плод ожесточённой политической борьбы, культурно-идеологическое наследие эпохи пролетарских вождей? Или историческая правда, основанная на неопровержимых фактах? Или просто удобный компромиссный приём нерадивого историка, не желающего докопаться до истины и нашедшего удобное для всех, простое решение?

Вполне возможно и - то, и - другое. Но только не для нашего читателя, чья патриотично настроенная душа не приемлет убаюкивания, а мучительно жаждет действительного подтверждения значимости нашей военной самобытности. Она, эта душа, истомившаяся незавидной исторической ролью Отечества, этого вечного аутсайдера, искренне радуется любому нашему достижению в европейской гонке, имя которому общественно-экономический прогресс. Конечно, здесь разговор идёт не о технологическом, информационном, а о военном развитии. И на этом поприще мы ревниво перебираем факты, бережно отбирая ростки нашей самобытности, робко пробивающие себе путь сквозь толщу наносной чужеродной почвы. Были ли наши ратные обычаи благодатной почвой, на которой взращены великие победы русского оружия? Или же они сравнимы лишь с жалкими, слабыми ростками увядающих растений. Да простит нас российский крестьянин за легковесные, может не всегда уместные аналогии. Чуть выше, с этих страниц уже звучали пафосные восклицания и про чужеродную толщу, и про самобытную почву да про мощные вековые пласты, которые сами по себе где-то там проступают.. .и т.д. и т.п. Если читатель питает к земле больший интерес, чем к военной истории, он отметит эти аграрные авторские фантазии, хотя сомневаюсь, что они вызовут в его душе хоть какой-то отклик. Разве что дружескую снисходительность профессионала-агрария к жалким крестьянским потугам историка-любителя. И надеемся, что искреннее внимание к теме у терпеливого читателя сочетается со здоровым чувством юмора и сопричастности.

Мы же с присущей самонадеянностью замахнёмся на более нам знакомое. Нам всё же ближе не агротехника, в которой мы мало чего смыслим, а философское видение проблемы. Когда читатель рассуждает об особенностях армии, он наделяет её национальной душой и характером. От армии неотделимо её прошлое, закреплённое в боевых традициях, обычаях, её неповторимая история. В этом заключается духовная сущность армии. Заимствованное же мы связываем с формами и организацией, что вполне сопоставимо с внешними проявлениями. Что здесь важнее, что - весомее? Ни форма без содержания, ни сущность без явления никогда врозь не существуют. И то, и другое - в постоянном развитие. Только сущность консервативнее, менее подвержена изменениям, форма, явление - подвижнее. Если рассуждать над судьбами русской армии XVIII столетия с позиции соответствия формы и содержания, то получается следующее. Внешность русского человека изменилась в одночасье. Сняты тягиляи и охабни, забыты колпаки и горлатые шапки, сбриты бороды. Московские служилые люди, дворяне да дети боярские обрядились во французские жюстокоры, в парики да треугольные шляпы с позументом. Но сословная ментальность в сущности не изменилась. Она сформирована вековой враждой с «погаными» и латинством, непрерывными войнами за истинную веру и православную Русь. Общественное самосознание сформировано православной культурой, сцементировано общинно-родовой порукой. Оно же развращено крестьян с коказацкими войнами и княжеско-боярскими родовыми счётами. Его деформирует недавно вспыхнувшая религиозная смута, нарождающееся крепостное рабство и крепнущий молодой самодержавный абсолютизм. Всё это определяло общественную психологию российского воинства в петровскую эпоху.

Но, как и любые психические образования, она находится в постоянном движении. Она, трансформируясь под влиянием внешних и внутренних факторов, накрепко связанна с официальной идеологией государства. Основной стержень её, идея освободительной борьбы, отстаивания и защиты Отечества, круто замешанная на православной вере, теряет свою актуальность. Лозунги, когда-то сплачивавшие земскую силу Москвы перед угрозой потери независимости, к петровскому времени утратили свой былой пафос. Рядовые ратники имели смутное представление о стратегии современных войн и походов, цели которых всё дальше и дальше удалялись от родных границ: то польская Украина, то немецкое порубежье, то - свейские замки, то - дикие степи. В конце концов, династические интересы царя загнали русские полки в самую сердцевину Европы. Ну что забыл там православный? Невдомёк было неискушённому ратнику, за какие-такие грехи его туда гонят? Далее, всё ощутимее становился социальный компонент общественной психологии.

Процесс социального расслоения общества, поляризация его по классовому признаку не могли не отражаться на настроениях войска. В таком перманентном состоянии находились московские рати, когда их застала европеизация.

Мобилизующая сила формы и организации, к этому времени доказала свою жизнеспособность на Западе. Люди, не озарённые особо светлыми идеями, а движимые одной вульгарной страстью к добыванию денег, показывали чудеса стойкости и мужества. Почему? Потому что их сплачивала система во всех своих проявлениях: дисциплина, исполнительность, ответственность, профессионализм, регулярная боевая подготовка, страх наказания, наконец. Вот эта организация во всех её формах и привнесена была Петром в Россию и реализована в наших ратях. Православный ратник был поставлен в жёсткие рамки новой организации. Русское военно-сословное общественное сознание в ходе реформ было разбавлено европейскими свежими психическими образованиями. Национальный духовный настрой русского воина был дополнен морально-психологическими качествами европейского солдата. У гордого московского дворянства, у разношерстного служилого люда, у вчерашних холопов и забитых крепостных новые требования формируют несвойственные ему морально-боевые качества: исполнительность и дисциплинированность, требовательность и ответственность, честь мундира и верность долгу.

Далее армия развивается в русле общеевропейских тенденций. Идёт непрерывное совершенствование формы: круговерть штатно-организационных изменений, тактических форм, регламентации, вооружения.

И вообще, правомерно ли европейскую тенденцию считать явлением, а отечественную составляющую - сущностью преобразования русской армии. Что было сутью, а что -лишь декором. По большому счёту всё сводится к традиционному вопросу, что обладает неоспоримым приоритетом в военном деле: духовный фактор или технический компонент? Этот вопрос всегда являлся актуальным для военных теоретиков, и не только отечественных. Он отнюдь не является риторическим, не смотря на видимую очевидность. Очевиден он разве что для поколений россиян, воспринявших упрощённо-лубочные сталинские идейные клише. Они-то уверены, что идейно-нравственное превосходство русского и других братских народов всегда выступало главным источником всех наших побед во всех войнах, естественно, справедливых и освободительных. Войны петровской эпохи стоят в списке наших славных побед особняком. Но ведь вполне весомые аргументы и у сторонников противоположной точки зрения: военное дело - чисто техническая проблема. Техническая - и производные от неё - точные расчёты, математическое ожидание, а в более поздние времена - прогнозирование, моделирование, компьютерные и информационные технологии и т.д. - всё то, на чём основывается современное военное искусство.

Духовный же фактор по мере развития военного прогресса всё больше и больше зависит от других факторов, в первую очередь, от военно-технического. История показывает, что российская армия действительно была практически непобедима в эпоху, когда военно-технический прогресс только разворачивал свои стальные плечи. Но по мере развития военной техники слава российского оружия постепенно меркла.

Чем менее совершенно было оружие, тем заметнее был вклад духовной составляющей в общем боевом потенциале русской армии. Может быть, в славном былинном прошлом, когда свободолюбивые русичи отстаивали свои отчины с дубьём, мечами и рогатинами, православное слово и поднимало наших предков над коваными ратями немцев, над свирепыми ордами кочевников, и дарило им трудные кровавые победы, как награду за богоизбранность. Может быть. Апогей нашей военной славы пришёлся на суворовскую эпоху, когда русский дух да ещё русский штык безраздельно господствовал на бранных полях Востока и Запада. Но с течением времени, когда технический прогресс всё весомее ощущался на полях брани, военное дело практически полностью свелось к военно-техническим вопросам. Духовность из основы превратилась в обеспечение военного дела. Одухотворённость, нравственность теперь имели ценность только трансформированными в дисциплинированность, исполнительность, точное исполнение своих функциональных обязанностей. Сейчас в боевых уставах это называется морально-психологическим обеспечением боя.

И вообще правомерно ли рассуждать о высокой духовности солдата, будь он русский или немец, француз или поляк. Мушкетные залпы, гром пушек и пороховой дым затмил от Господа человеческие страдания, горе и мучения, все то, что несёт с собой война. Найдётся ли место высокой идее и нравственным убеждениям в таком богопротивном деле как война, смертоубийство, пусть даже под благовидным предлогом. Сколько варварства, насилия и гнусностей творил человек, осенённый высокими идеалами, окрылённый справедливыми целями. Во имя Заступника человеческого истреблялись народы, сжигались целые города, разорялись цветущие страны, творились низости и подлости. Солдаты освободительной армии Девы Орлеанской вели себя на освобождённой французской территории, как завоеватели. Суровое пуританское войско Кромвеля, осеняя себя крестом, вырезало население ирландских городов. Строгое протестантское воспитание совсем не препятствовало шведам бесчинствовать во всех войнах рассматриваемого периода. Французы Бонапарта под знамёнами Свободы, Равенства и Братства обирали до нитки бедную Италию, да и не только её. О нравственности католических и протестантских войск в религиозных распрях XV1-XVII веков и говорить не приходится. Вопрос в следующем - что такое нравственность на войне, не химера ли, от которой стоит раз и навсегда отказаться и поставить на ее место воинские добродетели: чувство долга, послушание, дисциплинированность, исполнительность. Пруссаки Фридриха Великого, воспитанные именно в таком духе, вписали в военную историю Европы не одну замечательную страницу, демонстрируя мужество, отвагу и самопожертвование. Не говоря уж о блестящих примерах тактического мастерства. Таким образом, сторонники технократического взгляда настаивают на том, что война и добродетельная чистота - понятия практически несопоставимые. И история своими живописующими примерами это вроде бы подтверждает. Конечно же, в такую теорию реформа Петром отечественной военной системы вписывается не иначе как механическое заимствование продуктов европейского военно-технического прогресса. Продуктов прогресса с их атрибутами: тактикой, дисциплиной, уставами, военными школами и т.д.

Итак, во второй половине XVII века русские Вооруженные Силы представляли собой целостный, действующий по своим специфическим законам механизм. Существующая система мобилизации войск складывалась десятилетиями, неоднократно проверялась в насыщенном военными событиями XVII веке. Может быть и справедлив упрёк в её архаичности, проявлявшейся порой в излишней медлительности, неповоротливости. Но мобилизация являлась только звеном в сложной системе военной организации. Она выступала её неотъемлемой частью и не могла не отражать как её изъяны, так и достоинства. Для того, чтобы заработал весь этот сложный разветвлённый механизм, главнокомандующему, в роли которого выступал сам царь, достаточно было дать указание на развёртывание войск. Указ царя, как правило, издавался в письменной форме. Через Разрядный приказ воеводам указывалось всё необходимое: командующий, цель, место и сроки сбора войск. Кроме того, в указе определялись категории ратных людей, подлежащих призыву.

В преддверии войны со Швецией за выход к Балтике, Пётр приступает к формированию многочисленной армии. Но при этом он решительно отказывается от старых механизмов и традиционного порядка сбора войск. Новизна чувствовалась практически во всём. Комплектованием новой армии ведает вновь созданный орган - Генеральный двор. Как и многие прочие нововведения, Генеральный двор произошёл из круга близких сподвижников царя по его ратным забавам. С мужанием Петр и его окружение стали претендовать на реальную власть и всё решительнее вмешивались в работу официального военного ведомства. Качественного прорыва Генеральный двор в механизм управления армией не привнёс. Ощутимых новшеств в работе этого ведомства не наблюдалось. Руководили им опытные в военном деле начальные люди. Указ гласил: «и на Москве тот збор велено ведать в Преображенском на генеральном дворе боярину и адмиралу Федору Александровичу Головину, думному дьяку Автоному Ивановичу Иванову, генералу Адаму Адамовичу Вейде». Укомплектован Генеральный двор московскими чиновниками: «.. .и у того дела быть дьякам Осипу Татаринову, Ивану Золотухину, Ивану Козлову, Нефеду Кормилицину, Андриану Ратманову». К этой комиссии было прикомандировано 13 старших подьячих, 17 подьячих средней статьи, 44 молодых, 4 целовальника и по капральству солдат Преображенского полка». Эти чиновники, в сущности, и сделали основную работу по набору первых петровских полков. Работа предстояла привычная, а опыта им было не занимать.

Итак, вроде бы всё оставалось по-старому. И, вместе с тем, многое было предпринято, чтобы подчеркнуть новизну происходящего. Во-первых, амбициозно непривычное для московского уха название - Генеральный двор. Во-вторых, место расположения штаб-квартиры как бы специально подчёркивало дистанциирование от старины: располагалось оно не в сонной Москве, а в колыбели регулярной армии, где зарождалась новая, не привычная для размеренной столичной обыденности жизнь. Отсюда же, из Преображенского, начали свой славный боевой путь первые гвардейские полки, начало регулярной армии, гордость нашей военной биографии.

Положившие начало «новоприборным» полкам указы Петра от 8 до 17 ноября 1699 года не содержали привычных повелений к «служилым людям»: дворянам и детям боярским, солдатам и рейтарам, стрельцам и «служилым людям пушкарского чину». В «новоприборные» полки приглашались «охочие люди» из числа незакрепощенных, лично свободных, вольных людей, а так же отпущенных на волю холопов1. Без особого труда в происходящем просматривались все признаки типичной вербовки, на манер западноевропейских армий. Указ от 8 ноября приглашал охотников, обещая им высокие денежные оклады -11 рублей в год, а так же снабжение продовольствием и обмундирование наравне с солдатами Преображенского полка. Денежное жалованье за службу почти в 2 раза превышало жалованье самого привилегированного рода ратных людей старых служб стрельцов.

Некоторые историки, рассуждая о строительстве армии в преддверие Северной войны, отмечают обратное: «... Петр прибегал к обычным и до него способам набора: вольных и даточных»2. На этой же точки зрения стоит крупный исследователь русской армии XVII-XVIII веков П.П. Епифанов: «Набор солдат в регулярные полки (до введения рекрутской системы в 1705 году) производился на старых основаниях: путем вербовки «вольницы» и призыва даточных».

Действительно, как вербовка, так и даточные наборы имели место в истории военного строительства до Петра. Но здесь нельзя путать создание армии заново и пополнение уже действующей армии. Как отмечалось ранее, крупные мобилизационные мероприятия, сопровождавшиеся кардинальными преобразованиями, проводились московским правительством в XVII веке только дважды: перед Смоленской войной (1632-1634 гг.) и перед войной за Малороссию (1654-1667 гг.). Тем не менее, не смотря на внешнюю схожесть, они отличались от набора петровской эпохи в главном. Вербовка перед Смоленской войной была первой действительно серьезной попыткой создания регулярных воинских частей по западноевропейскому образцу. Попыткой ограниченной и неудачной. Были наняты на службу каких-то 6 солдатских и 2 рейтарских полков, мизерная часть, которая буквально тонула в общей массе русского войска. После войны эти полки, следуя той же, европейской практике, были распущены. Приглашение на службу нескольких иноземных полков и создание целой армии - факты несопоставимые по масштабам, хотя, безусловно, они имеют общее, в обоих случаях широко применялась вербовка.

В массовом количестве полки «нового строя» стали создаваться накануне войны 1654-1667 годов. Вновь активно заработал механизм найма. Причём, как найма целых полков из-за границы, так и - своих соплеменников. Так была создана новая армия. С этого времени солдатские и рейтарские полки составляли постоянную часть русского войска. Эта часть её постоянно увеличивалась, вытесняя старые формирования. После войны часть их была распущена, часть существовала в сокращенном кадровом составе, часть полков, оставленных на границах, несла службу в полном составе. Вербовка применялась только эпизодически для «прибора на убылые места», т.е. заполнения появившихся вакансий, когда на место старого или увечного солдата не мог заступить его родственник: сын, брат, племянник. В большей степени вербовка получала применение на юге государства для комплектования гарнизонов порубежных крепостей. Зато старомосковская наследственная военная повинность нашла широкое применение для содержания вновь созданной части армии. Пожизненная служба в полках, передаваемая по наследству, поименный учет всех служилых людей воеводских списках - стали краеугольными камнями отечественной системы комплектования армии.

Так проходила мобилизация российской армии во всех крупных военных конфликтах и войнах второй половины XVII века: перед Чигиринскими походами 1678 и 1679 годов, перед Крымскими и Азовскими походами, для подавления волнений на Украине, для отражения многочисленных набегов крымских и ногайских татар и т.д.

Пётр отказался от традиционной мобилизации войска, решив начать с чистого листа. Время как будто повернулось вспять. Всё напоминало события полувековой давности. Были преданы забвению годы поиска, проб и ошибок. Пётр решительно отбрасывает накопленный опыт и выбирает вербовку. Поэтому, вряд ли можно квалифицировать комплектование армии накануне Северной войны как «обычное» для русского военного строительства. Скорее наоборот, формирование «новоприборных» полков подчеркивало, что новая армия задумана как антипод старой.

Вербовка широко практиковалась ещё задолго до крупномасштабных мобилизационных мероприятии. Весной 1698 года Апраксин по указу Петра нанимает на русскую службу лифлян-дских «немцев». Его смущает то, что многие из вновь набранных солдат и офицеров не понимают ни слова по-русски. В ответ на его вопрошание Пётр настаивает: «Извольте приложить тщание, пусть даже по-русски не понимают, если уж нанял -пусть служат, но больше таковых не брать». Пётр весь без остатка поглощён предстоящей войной с турками. Поэтому прибалтийские подданные Швеции вполне устраивали Петра как солдаты. Он предпринимает энергичные меры по активизации коалиционных усилий на турецком фронте. Но поездка Великого посольства обнажит двурушничество и лицемерие европейской дипломатии в этом вопросе. Планы Петра, связанные с прорывом к южным морям, на воплощение которых было затрачено столько усилий, внезапно рассыпаются прахом. Жертвы оказались бесполезными, старания - тщетны, а главное - зря потеряно драгоценное время. Но разочарование Петра общеевропейскими планами на юге будет недолгим. Его неудержимая энергия не даёт ему долго прозябать в унынии. В ходе дипломатических раутов, дружеских встреч европейских суверенов начнёт складываться новая политическая комбинация с участием России. Постепенно вызревает иное направление её устремлений. Её впешнеполитический и военный курс перенацеливается с Юга на Север. И только тогда от вербовки в шведских провинциях пришлось отказаться. Впредь решено нанимать своих, русских, а не шведов и немцев, как при его царственном деде. Впрочем, когда в 1710 году Б.П. Шереметев взял Ригу, Пётр позволил ему принять на русскую службу целые подразделения из состава сдавшегося на